Контакты
Адрес:

603011, г. Н. Новгород , Июльских дней ул., 20

Телефон: (831) 245-10-03 (831) 253-65-19

Время работы: пн-вс 10:00-19:00
Июль 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Июн    
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031  

Валькина доля

Мой рассказ. Приятного прочтения (искренне надеюсь), заранее спасибо за уделенные время и внимание.— Ты ешь давай, — проворчала Валентина, небрежно уронив на стол тарелку.

Тарелка задымилась, и куски тощего, разваренного мяса как-то обиженно подпрыгнули на белесой глади бульона. Жиринки, самодовольно поблескивая, напоминали сидевшему за столом Петру плевки.

«А уж не харкнула ль она туда и в самом деле? – подумал он, сдвинув седые брови, отчего переносицу его разрезала морщинка. — От этой бабы чего угодно можно ждать».

И, поразмыслив, Петр буркнул:

— Не буду я твою стряпню трескать, сама ее жри, — схватив тарелку, он со всей дури брякнул ее на пол. С тем и ушел с кухни; ввиду своей долговязости Петр, правда, еще успел втемяшиться в дверной косяк белоснежной лысиной.

Вечер был гадок. Валентина плакала, утирая горькие слезы досады с глаз цвета кухонных занавесок.

Она плакала, вытирая пол, плакала, собирая осколки, и порой ей казалось, что она моет паркет не водой, а своими слезами. От этого становилось еще противней, и, остервенев окончательно, Валентина бежала в ванную, где стирала серую тряпку с едким мылом. Белые ее руки покраснели, будто ошпаренные.

Измученная Валентина, охнув, распласталась на кухонном полу.

Было лето: в раскрытое оконце сочились золотистые, мягкие лучи – тёплые, как счастье земного бытия; лучи объяли пухлое тело… Зарумянившись, как каравай в печке, Валентина расплылась в сонной улыбке и провалилась в белое никуда, спокойное и теплое.

Разбудил ее наглый звонок в дверь.

— Кто? – обиженно пискнула Валентина.

— Откройте, милиция! – рявкнули за дверью.

— Открывай, Валька! Стерва, хуже будет! – заверещал кто-то еще.

В прихожую под бряцанье замка ввалился некто в клетчатом пальто, отдаленно напоминавший Валентине Петра. Голова у него была, правда, совсем другая, чужая – ни лысины тебе, ни седины. И глаза какие-то глупые, как у гадящего кота. Следом втиснулись два милиционера: один толстый, походивший на свинью, второй — тощий, как жердь.

— Ну-с, потерпевший… — хихикнул толстый, и брюхо его затряслось.

— Вот скажите… — вздрогнул «потерпевший», — скажите этой за-заразе, чтоб она вернула мне мою голову!

Валентина так и упала на табуретку.

— Что ты несешь, малахольный, какую такую голову?!

— А вон ту самую, из которой ты супчику наварила с утреца! – взвизгнул мужчина, — И не надо тут строить из себя дуру! Тебе что, твоей головы мало, зачем тебе моя? А?! – и обвел нетерпеливым взглядом квартирку.

— Пройдемте на кухню, гражданочка, — столкнул с табуретки Валентину тот, что тощий.

— А вот и кастрюлька, кастрюлька на плите! Супец! Сюда, сильвупле, това-аррищи… Сами сейчас увидите, сами… — оскалился «потерпевший». — Вишь, не успела прибрать-то… Дура дурой, сядешь ты, ох и сядешь, Валька!

И – затанцевал, что-то насвистывая. Валентина уверилась в том, что она – психопатка, и приняла мудрое решение: молчать.

— Ну и где? – застыл у плиты с засаленной крышкой в руках тощий милиционер.

Толстый рассмеялся, обняв отчего-то холодильник, а «потерпевший», подкравшись и боязливо заглянув в посудину с остывшим супом, протянул тоненько:

— Ой… И в самом деле – нету… А где же… где же, товарищи, моя голова тогда…?

И тут «потерпевшего» осенило.

— Сожрала… сожрррала, зар-раза!

Всхлипнув, он засеменил прочь. Валентина боязливо глядела уходящим вслед за клетчатым пальто милиционерам, схватившись за нательный крестик… Услышала затихающие голоса:

— Ну а сейчас у тебя голова чья?

— Игнатича. Она ему все равно не нужна, не пользуется!

— Оно и видно…

Дверь прикрыли сами; кухонька снова наполнилась шелестом дворовых тополей, солнышко опять беззаботно запрыгало по пузатому чайнику, зарумянило пирожки на столе, заглянуло в суп…

И вновь – звонок. Валентина с места не сдвинулась, лишь ошалело уставилась на дверь; та раскрылась со скрипом, вкатился милиционер-толстяк. Крякнув, кивнул на тарелку с пирожками.

— Я возьму, ага?

Валентина кивнула аж два раза.

Толстяк стал набивать карманы.

— А я – Колобок, — сказал он, — Тот самый, что от бабки с дедом ушел. Заели меня – сил моих нет. Скитаюсь вот по России-матушке уж сколько веков, то в цари подамся, то в милиционеры, то в уборщицы… Была б охота помирать. А взятки я харчами беру. За такое дело с головой, от вас, гражданочка, еще, по меньшей мере, надо б холодца какого… — открыв холодильник, «Колобок» огорчился, и, взяв сосисок, убежал.

Остаток дня Валентина провела, словно будучи в больном сне. Нелепо обнималась со шваброй, и отчего-то вспоминала, как «Колобок» обнял со смеху холодильник, когда никакой головы в кастрюле не оказалось. Ночью спать не получилось: только глаза закроет — чудится Валентине, что кто-то в окно лезет. Злосчастный суп сразу же в уборную вылила, а в окно один черт ухают и стучат.

Под утро сорвалась в крик, и бегом к Танюхе-дворничихе.

— Танька, Петр пропал, — в слезах заголосила Валентина, кинувшись обнимать коренастую Танюху. Та засмеялась на весь двор, и, лихо подбросив метлой комья грязи, покачала головой – мол, вернется, куда денется. Буркнула еще, правда, что-то о том, что милиция к ней наведывалась.

— Одни? – вытаращила круглые глаза Валентина.

— Одни, — кивнула Танюха. Тощенькая метла ее исчезла за углом, чуть слышно шелестя.

«Про голову смолчу… Еще за больную примет», — рассудила Валентина, и, купив в магазине на первом этаже муки и стирального порошка, вернулась в серый дворик с тополями и тихими окошками. На треснувших ступеньках парадной сидела, о чем-то задумавшись и пуская дым, Танюха.

— Тебе телеграмма, — странно посмотрела она на вернувшуюся с авоськой Валентину, и, озираясь, добавила шепотом, — от муженька твоего.

— И смотреть не хочу, Тань.

— Да ты послушай. До белой горячки допился, каков, а? – развернув листок, Танюха зачитала, — Валя, зпт, мне и на том свете без головы нельзя, тчк. Верни голову, сволочь, тчк.

Выронив бумажку, Танюха прыснула и рассмеялась так, что все воробьи враз перепугались и полетели прочь. Валентина, понурив голову, исчезла в парадной; смех во дворе– отчаянный, надрывный – бил ее по отяжелевшему лбу.

Три дня никто не видел Валентины. Когда, наконец, обеспокоенная дворничиха не дозвонилась в квартиру, кто-то из умельцев среди соседей вскрыл дверь. На холодном кухонном полу лежал обезглавленный труп… Солнечные лучи лились в открытое окно, поглаживая окоченевшее пухлое тело.

Схватив с тарелки последний пирожок, старик из верхней квартиры склонился над трупом, и, роняя крошки, пискнул:

— Вот она, Валькина доля…